Неточные совпадения
Ночные женщины шагали
по панели от фонаря к фонарю, как солдаты на
часах, таскали
тени свои
по истоптанному кирпичу.
На дачах Варавки поселились незнакомые люди со множеством крикливых детей;
по утрам река звучно плескалась о берег и стены купальни; в синеватой воде подпрыгивали, как пробки, головы людей, взмахивались в воздух масляно блестевшие руки; вечерами в лесу пели песни гимназисты и гимназистки, ежедневно, в три
часа, безгрудая, тощая барышня в розовом платье и круглых, темных очках играла на пианино «Молитву девы», а в четыре шла берегом на мельницу пить молоко, и
по воде косо влачилась за нею розовая
тень.
Через четверть
часа потные лошади поднялись
по дороге, размытой дождями, на пригорок, в теплую
тень березовой аллеи, потом остановились у крыльца новенького, украшенного резьбой, деревянного домика в один этаж.
Она шла, как
тень,
по анфиладе старого дома, минуя свои бывшие комнаты,
по потускневшему от времени паркету, мимо занавешанных зеркал, закутанных тумб с старыми
часами, старой, тяжелой мебели, и вступила в маленькие, уютные комнаты, выходившие окнами на слободу и на поле. Она неслышно отворила дверь в комнату, где поселился Райский, и остановилась на пороге.
Стелленбош славится в колонии своею зеленью, фруктами и здоровым воздухом. От этого сюда стекаются инвалиды и иностранцы, нанимают домы и наслаждаются
тенью и прогулками. В неделю два раза ходят сюда из Капштата омнибусы; езды всего
по прямой дороге
часов пять. Окрестности живописны: все холмы и долины. Почва состоит из глины, наносного ила, железняка и гранита.
При лунном свете на воротах можно было прочесть: «Грядет
час в онь же…» Старцев вошел в калитку, и первое, что он увидел, это белые кресты и памятники
по обе стороны широкой аллеи и черные
тени от них и от тополей; и кругом далеко было видно белое и черное, и сонные деревья склоняли свои ветви над белым.
Он, как мальчишка,
по целым
часам поджидал ее на улице, бродил
по вечерам, как
тень, под окнами редакции «Запольского курьера», где она занималась, и был счастлив, когда мог раскланяться с ней хоть издали.
Как сладко слушать моря шум!
Сидишь
по часу нем,
Неугнетенный, бодрый ум
Работает меж тем….
До солнца горною тропой
Взберешься высоко —
Какое утро пред тобой!
Как дышится легко!
Но жарче, жарче южный день,
На зелени долин
Росинки нет… Уйдем под
теньЗонтообразных пинн…
К огню он питал какое-то болезненное пристрастие и
по целым
часам неподвижно смотрел на пылавшие кричные огни, на раскаленные добела пудлинговые печи, на внутренность домны через стеклышко в фурме, и на его неподвижном, бесстрастном лице появлялась точно
тень пробегавшей мысли.
Часу в одиннадцатом в конце пустой улицы послышалось тихое дребезжание извозчичьих дрожек. Утлый экипаж долго полз
по немощеной улице и, не доезжая нескольких сажен до дома, занятого гражданами, остановился в
тени, падавшей от высокого деревянного забора.
Домой он ушел
часов в двенадцать; и когда у Годневых все успокоилось, задним двором его квартиры опять мелькнула чья-то
тень, спустилась к реке и, пробираясь
по берегу, скрылась против беседки, а на рассвете опять эта
тень мелькнула, и все прошло тихо…
Пешеход, отирая пот с лица, искал
тени. Ямская карета, с шестью пассажирами, медленно тащилась за город, едва подымая пыль за собою. В четыре
часа чиновники вышли из должности и тихо побрели
по домам.
Прогулка Санина с Марьей Николаевной, беседа Санина с Марьей Николаевной продолжалась
час с лишком. И ни разу они не останавливались — все шли да шли
по бесконечным аллеям парка, то поднимаясь в гору и на ходу любуясь видом, то спускаясь в долину и укрываясь в непроницаемую
тень — и все рука с рукой. Временами Санину даже досадно становилось: он с Джеммой, с своей милой Джеммой никогда так долго не гулял… а тут эта барыня завладела им — и баста!
Часто, глядя на нее, когда она, улыбающаяся, румяная от зимнего холоду, счастливая сознанием своей красоты, возвращалась с визитов и, сняв шляпу, подходила осмотреться в зеркало, или, шумя пышным бальным открытым платьем, стыдясь и вместе гордясь перед слугами, проходила в карету, или дома, когда у нас бывали маленькие вечера, в закрытом шелковом платье и каких-то тонких кружевах около нежной шеи, сияла на все стороны однообразной, но красивой улыбкой, — я думал, глядя на нее: что бы сказали те, которые восхищались ей, ежели б видели ее такою, как я видел ее, когда она,
по вечерам оставаясь дома, после двенадцати
часов дожидаясь мужа из клуба, в каком-нибудь капоте, с нечесаными волосами, как
тень ходила
по слабо освещенным комнатам.
Он был,
по их речам, и страшен и злонравен. И, верно, Душенька с чудовищем жила. Советы скромности в сей
час она забыла, Сестры ли в том виной, судьба ли то, иль рок, Иль Душенькин то был порок, Она, вздохнув, сестрам открыла, Что только
тень одну в супружестве любила, Открыла, как и где приходит
тень на срок, И происшествия подробно рассказала, Но только лишь сказать не знала, Каков и кто ее супруг, Колдун, иль змей, иль бог, иль дух.
Удить форель в речках незапруженных и мелких, следовательно совершенно прозрачных, надобно с величайшею осторожностью: малейший шум, человеческая
тень, мелькнувшая на поверхности воды, мгновенно заставят спрятаться под берег или корни дерев пугливую рыбу, из-под которых она не выходит иногда
по нескольку
часов.
Но
часы бьют одиннадцать, и сестрицы расходятся
по углам. Тем не менее сон долгое время не смежает их глаз; как
тени, бродят они, каждая в своем углу, и все мечтают, все мечтают.
Было около
часу ночи, и дононовский сад был погружен в тьму. Но киоски ярко светились, и в них громко картавили молодые служители Марса и звенели женские голоса. Лакеи-татары, как
тени, бесшумно сновали взад и вперед
по дорожкам. Нагибин остановился на минуту на балконе ресторана и, взглянув вперед, сказал...
И с внезапной острой тоскою в сердце он понял, что не будет ему ни сна, ни покоя, ни радости, пока не пройдет этот проклятый, черный, выхваченный из циферблата
час. Только
тень знания о том, о чем не должно знать ни одно живое существо, стояла там в углу, и ее было достаточно, чтобы затмить свет и нагнать на человека непроглядную тьму ужаса. Потревоженный однажды страх смерти расплывался
по телу, внедрялся в кости, тянул бледную голову из каждой поры тела.
Комиссионер избавил нас от всяких трудов
по сдаче багажа и покупке билетов, и мы имели добрый
час досужего времени для последнего завтрака под
тенью парижских каштанов.
— Походимте лучше
по саду, — сказала Кэт. Мы пошли. В этот странный
час светлой и туманной осенней ночи запущенный парк казался печальным и таинственным, как заброшенное кладбище. Луна светила бледная.
Тени оголенных деревьев лежали на дорожках черными, изменчивыми силуэтами. Шелест листьев под нашими ногами путал нас.
Пройдя раза два
по главной аллее, я сел рядом на скамейку с одним господином из Ярославля, тоже дачным жителем, который был мне несколько знаком и которого прозвали в Сокольниках воздушным, не потому, чтобы в наружности его было что-нибудь воздушное, — нисколько: он был мужчина плотный и коренастый, а потому, что он, какая бы ни была погода, целые дни был на воздухе:
часов в пять утра он пил уж чай в беседке, до обеда переходил со скамейки на скамейку, развлекая себя или чтением «Северной пчелы» [«Северная пчела» — газета, с 1825 года издававшаяся реакционными писателями Ф.Булгариным и Н.Гречем.], к которой чувствовал особенную симпатию, или просто оставался в созерцательном положении, обедал тоже на воздухе, а после обеда ложился где-нибудь в
тени на ковре, а
часов в семь опять усаживался на скамейку и наблюдал гуляющих.
…Уже не днями, а короткими, быстро летящими
часами мерялось неумолимое время. И был вечер, и вечерняя тишина была, и длинные
тени ложились
по земле — первые острые стрелы грядущей ночи великого боя, когда прозвучал печальный и суровый голос. Он говорил...
Однажды, около полудня, Иисус и ученики его проходили
по каменистой и горной дороге, лишенной
тени, и так как уже более пяти
часов находились в пути, то начал Иисус жаловаться на усталость.
Луна немного переместилась. Длинные черные
тени деревьев, словно гигантские стрелки, показывали, что месяц передвинулся
по небу к той точке, в которой ему надлежит быть в девять
часов вечера. Кругом все спало. Сквозь ветви деревьев на тропу ложились кружевные
тени листвы, я ступал на них, и они тотчас взбирались ко мне на обувь и на одежду.
Бодростина не обратила на это никакого внимания. Он уже надоел ей, и притом она была слишком занята своими мыслями и стояла около
часа возле перил, пока
по куртине вдоль акаций не мелькнула какая-то
тень с ружьем в руке.
Был уже поздний
час и луна стояла полунощно, когда Я покинул дом Магнуса и приказал шоферу ехать
по Номентанской дороге: Я боялся, что Мое великое спокойствие ускользнет от Меня, и хотел настичь его в глубине Кампаньи. Но быстрое движение разгоняло тишину, и Я оставил машину. Она сразу заснула в лунном свете, над своей черной
тенью она стала как большой серый камень над дорогой, еще раз блеснула на Меня чем-то и претворилась в невидимое. Остался только Я с Моей
тенью.
Разъезжались. Было три
часа ночи. Я нашим сказал, что пойду пешком, и они уехали. А я пошел бродить
по улицам. Пустынны тульские улицы ночью, на них часто раздевают одиноких пешеходов. Но ни о чем я этом не думал. Такое счастье было в душе, что казалось, лопнет душа, не выдержит; шатало меня, как пьяного. Небо было в сплошных облаках, за ними скрывался месяц, и прозрачный белый свет без
теней был кругом и снег. И грудь глубоко вдыхала легко-морозный февральский воздух.
Павел Ильич Рашевич ходил, мягко ступая
по полу, покрытому малороссийскими плахтами, и бросая длинную узкую
тень на стену и потолок, а его гость Мейер, исправляющий должность судебного следователя, сидел на турецком диване, поджав под себя одну ногу, курил и слушал.
Часы уже показывали одиннадцать, и слышно было, как в комнате, соседней с кабинетом, накрывали на стол.